Нет у нас достойного к женщине обращения.

Меня вчера дамой обозвали. Обидно, что не дама, не, не дама, конечно, чего тут обижаться, но тоном таким будто ходют тут всякие. Такое обращение особо в парикмахерских практикуется.
Это как хамство тех, кто из нас может  чучело сделать, за наши же деньги, и ничего ему не будет.
Казалось бы, сотвори закон и обяжь всех граждан друг друга называть по-человечески, любя. Господин как-то медленно, но приживается, а госпожа - нет, ну какая она госпожа, его Б-ть,подруга, обыкновенная давалка, другое значение требуется. Сударыня, оно как бы помягче, но не понятно, нет общепринятого мужского рода, сударь так вообще без значения и не подходит, и не приживается.
Иногда могут женщиной обозвать, тоже как-то слух режет, не мило, а теперь и вовсе, бабушка.
Делят нас. в основном. по возрасту. А ведь дама это тогда, когда джентельмены были, и сердце тогда еще не превратилось в смайлик вместо того, чтобы сказать люблю. Выходит, что джентельменов нет у нас, а дамы остались так, на всякий случай.
Нет у нас достойного к женщине обращения, потому и коробит, симптом, однако, серьезный. Придумать-то легко, а приживется ли, совпадет ли с тем, кем женщина является на самом деле. Кем, спросите.

Я помню детскую игру.

Я помню детскую игру,
Мы строили дворцы,
Песок - неподходящий грунт,
Но дети - мудрецы!

Никто нас не учил тому,
Кто должен быть царем,
Но как наказывать слугу,
За то, что несмышлен?

Мне говорили, главный ты,
Покорность жди вокруг,
А я из круга выходил,
И был слугой у слуг.

Мы поиск истиной зовем,
Но движет нами здесь
Тщеславия зовущий звон
Итог, а не процесс.

Несется с ценностями челн
И режут волны киль,
И каждый страхом обречен
За берегом следить.

Оставить незаметный след
И спрятаться в тени,
Спасти послушностью своей
Весь этот хрупкий мир,

И детской мудростью вспоен,
Я не дерзал корон,
Чтоб видеть осени огонь
И слушать грохот волн.

Мне теперь все равно

Мне теперь все равно, если даже кому-то и верю,
Болтунов этих тоже не трудно и можно понять,
Но надежда моя бесполезно и тупо ржавеет,
Затаившись в обиде, и все в основном на меня,

Стать ли мне холодеющей каменной стенкой,
Чтобы все отлетало, осколками долго звеня,
Или той обозленной своим одиночеством стервой,
Изводить, кто любим, и томить ожиданием зря.

Но когда теплым мартом блеснет ледяная равнина,
И набухшая почка рванет пробуждением даль,
Я опять соберусь, снова стану живой и ранимой,
Чтоб остаться такой вопреки и теперь навсегда.

И все уже не зимнее

Снег февраля состарился за зиму,
Не нужно погрубел и поредел,
Но все еще необъяснимо сильный,
Что залежаться до конца посмел,

Давно ушли потемками заносы,
И неба цвет контрастнее и гущ,
Слезится по окраине белесой
Случайно отогретый солнцем куст,

И все уже не зимнее, но утро
Не полнится ни светом, ни теплом,
Поманит мартом к вечеру минутным,
И снова назовется февралем.